Луиза растила дочь одна. В тот вечер она редко позволяла себе выйти куда-то. Бар был шумным, а он — спокойным островом в его центре. Их разговор начался с незначительной шутки о плохом вине. Он был обаятелен, умен, слушал ее так, словно каждое ее слово было важно. Она позволила себе забыть на пару часов о счетах, детском саде и вечной усталости.
На следующее утро он вошел в конференц-зал как новый руководитель отдела. Дэвид. Его взгляд скользнул по ней без малейшей искры узнавания, холодно и деловито. Шок сменился ледяным комом в желудке. Но когда совещание закончилось, в ее телефоне всплыло сообщение: «Сегодня было тяжело. Не могу перестать думать о вчерашнем».
Она знала про жену. Он не скрывал, говоря об этом с какой-то отстраненной грустью, как о давно свершившемся факте. Луиза пыталась остановиться. Каждый раз, собираясь оборвать все, она вспоминала его смех в баре и чувствовала себя снова живой. Это было эгоистично, опасно, глупо. Она не могла.
С Анной, женой Дэвида, они столкнулись на благотворительном собрании, которое спонсировала их компания. Анна была не тем холодным монстром, которого рисовало воображение Луизы. Она была теплой, немного наивной, увлеченной садоводством. За чашкой кофе они разговорились. Анна, казалось, отчаянно нуждалась в подруге. Чувство вины душило Луизу, но она продолжала встречаться с ней. Так она стала частью их жизни: днем — доверенной подругой Анны, вечером — любовницей ее мужа.
Но чем ближе она становилась к Анне, тем больше деталей не сходилось. Идеальный брак, о котором рассказывал Дэвид, выглядел иначе изнутри. Анна иногда вздрагивала, когда неожиданно звонил телефон. Ее слишком старая, почти навязчивая забота о Дэвиде граничила со страхом. Однажды Луиза заметила на запястье Анны синяк, который та поспешно прикрыла браслетом. «Я вечно обо что-то ударяюсь», — смущенно улыбнулась Анна.
Тогда Луиза начала замечать странности и в самом Дэвиде. Его перепады настроения, резкие переходы от нежности к ледяному контролю. Его рассказы о прошлом менялись в деталях от раза к разу. И этот взгляд — не мигающий, изучающий, — который он иногда бросал на Анну, когда та поворачивалась спиной. В нем не было любви. В нем было что-то тяжелое и внимательное, как у хищника, оценивающего добычу.
Она попала в самую сердцевину их жизни, и теперь ей казалось, что под глянцевой поверхностью их благополучия что-то шевелится. Что-то тихое, темное и очень, очень опасное. И она уже не могла просто уйти. Потому что, если ее догадки верны, то Анна в смертельной опасности. И, возможно, теперь уже и она сама.
